Хранители лежбищ

Рытхэу Ю.С.
Метательница гарпуна.

…
Наступило время повествования древних легенд и волшебных сказок, которые потом продолжаются во снах.
– Энмэн, – начал Нутетеин, отставив в сторону кружки. Он говорил по-чукотски, слегка шепелявя, смягчая резкие, гортанные звуки. – Там, где нынче пролив Берингов, раньше сухое место было. Перешеек соединял оба берега, и люди запросто ходили из Наукана до американского мыса Кыгмин. От Наукана тянулась низкая галечная коса и поднималась на первую гору, которая называлась Имаклик. Потом снова коса. Недолгая, но низкая, самая топкая, там даже и тогда существовал маленький пролив, через который были переброшены несколько китовых позвонков – мостик. И еще гора – Инатлик. А уже от Инатлика начиналась другая коса и вела до Кыгмина, где жили наши родичи, тоже охотники на морского зверя. Дружно жили. Не знали, что такое война, и главное состязание у них было – мериться силой разума и песен. Многолюдьем отличались здешние места: все косы – в ярангах. А зверя били у самых берегов; редко бывало, чтобы человек уплывал далеко. Потому что дружба существовала у людей с морем. Уважительно относились люди и к обитателям морской пучины. Если нерпу били, то, прежде чем внести ее в жилище, поили вкусной пресной водой, а съевши мясо, кости обгладывали дочиста. Так управлялись и с моржами и с китами. Женщины в ту пору были прекрасны, как никогда. Силой своей они равнялись с мужчинами – охотились вместе. Особенно пригожи и ловки были метательницы гарпунов, ведь у женщины глаз вернее и рука привычнее всаживать острие точно в цель.
Нутетеин сменил во рту жвачку и повел свой рассказ дальше:
– Жить бы людям и дальше так хорошо, да один из них усомнился в справедливости того, что говорят старики. И решил он стать выше всех, важнее всех. Объявит себя главным. Ни с того ни с сего. Кто не хотел ему подчиняться – силой заставлял. И еще сказал тот человек, что женщине место только у домашнего очага, что она существо нечистое. Разгневался тогда на этого человека Наргынэн и решил показать, кто в действительности сильный, кто хозяин в этом мире. Наслал такую неслыханную бурю, что даже сверкали редкие в этих краях молнии. Огромные волны обрушились на низменные места, сметая на своем пути яранги. Люди, оставшиеся в живых, побежали спасаться на высокие горы – Имаклик и Инатлик. Впереди, конечно, мчались мужчины, потому что женщины несли на своих плечах младенцев, да и одежда у них неудобна в движении. Много народу погибло в ту ночь. А те, что спаслись на горах Имаклик и Инатлик, глянули утром – нет кос, кругом простирается вольное море. И в жизни все переменилось. Иными стали охотники, разделенные проливом. Иными стали женщины. От той поры до нас дошли только имена. Вот твое имя, – старик повернулся к Тэгрынэ, – тоже появилось, когда женщины стояли на носу охотничьих байдар и держали в руках гарпун...
Трещали дрова в костре. Легкий ветер уносил искры в море, высвечивая темную воду. Слушатели неохотно освобождались от волшебства легенды, возвращались в реальный мир.

…

Рытхэу Ю.С.
Айвангу
…
6
Берег завален моржовым мясом. Галька на целых полметра в глубину пропиталась салом, блестит; скользят по ней усталые ноги охотников, вернувшихся с промысла. Лица у охотников осунулись, загорели дочерна и прокоптились пороховым дымом и сажей от моторов. Припай окончательно ушел от берега – лишь одинокая льдина зацепилась днищем за прибрежные рифы и доживает последние дни – солнце безжалостно растапливает ее остатки.
Печать сытости лежит на всем – на людях, на собаках, и даже чайки, сыто покачиваясь, важно сидят на спокойной воде.
Председатель артели Кэлы прохаживался по берегу от одной бригады к другой и покрикивал:
– Быстрее! Поторапливайтесь!
Айвангу хорошо помнил, как выбирали председателя. Сначала тэпкэнцы предложили Кавье и Сэйвытэгина, но Пряжкин, председатель райисполкома, сказал, что надо выбрать беднейшего. А кто беднее Кэлы? У него огромная семья, всегда голодная, плохо одетая. Кормилец он один. По новому закону каждая бригада отчисляла в колхозную кладовую десять процентов добычи. Сам Кэлы в вычислениях был слаб, поэтому он велел просто-напросто разложить добычу каждого вельбота на десять кучек, и одну из них он забирал. Забирал, разумеется, не он, а те же охотники наваливали мясо в кожаные мешки и тащили в хранилища – увэран.
– Поторапливайтесь! Скорее! – покрикивал Кэлы и шел вдоль прибойной черты.
Когда с колхозными отчислениями было покончено, председатель подошел к Сэйвытэгину и сказал:
– Теперь можно и справедливый дележ устраивать.
Добычу разложили на этот раз по числу охотников в каждой бригаде. Охотник выбирал долю, которая его устраивала. Кто взял моржовую кожу, тому мяса поменьше. А кому досталась голова с клыками, тот отказался от шкуры. Делили добычу, как повелось испокон веков. Кто будет обижаться, если Сэйвытэгину доля побольше – он бригадир, по-старинному все равно, что владелец вельбота. Когда назначали бригадиров вельботов, тэпкэнцы не послушали Пряжкина. Они избрали тех, кто действительно знал море, кто умел управлять судном и мог сделать так, чтобы вельбот не возвращался домой пустым.
Айвангу стоял поодаль, опершись на тивичгын – упругий олений рог, – смотрел на море. Колени его нерпичьих брюк были обшиты толстой лахтачьей кожей наподобие подошв.
Охотники бережно сняли моторы с вельботов и, укутав их шкурами, понесли – каждый моторист держал свой двигатель у себя в яранге и ни за что не доверил бы его кому-нибудь другому.
Многие еще не видели Айвангу безногим и удивленно смотрели на него, бормотали что-то невнятное.
Пересиливая себя, Айвангу побрел к воде, к вельботам, к своим друзьям, с которыми охотился не одно лето.
Сколько Айвангу ни упражнялся, шажки получались короткие, а тело все норовило упасть в гальку, пропитанную жиром и холодной звериной кровью.
Друг его, Мынор, застыл с куском мяса в руках и ждал, пока Айвангу приблизится к нему.
– Это ты пришел? – с деланной радостью приветствовал он и положил мясо в кожаный мешок.
– Я давно здесь, – ответил Айвангу и показал на галечную гряду. – Не видел разве там? Конечно, трудно увидеть такого короткого...
– Да вот выгружались... Некогда глядеть было по сторонам, – оправдывался Мынор.
– Рассказывай, как охотились.
– Обыкновенно, – через силу проговорил Мынор. – Льду в проливе еще много, а моржи уже ушли. В последние дни только запоздалые стада попадались.
– На Сэнлун поднимался?
– Поднимался. Я твою гильзу видел. Позеленела, а по-прежнему крепко стоит в расщелине, – немного оживленнее ответил Мынор.
В прошлом году, после весенней охоты, вельбот Сэйвытэгина подошел к одинокой священной скале Сэнлун, торчащей у мыса Дежнева. Охотники поднялись на нее сторожить проходящего зверя. С высоты Айвангу застрелил моржа, а гильзу забил в трещину и сказал своему другу Мынору: «В честь каждого моржа, убитого мной с этой вершины, я буду забивать в трещину гильзу...» Видно, больше не придется стрелять с высоты Сэнлуна.
Народ расходился по ярангам. Таяли кучи мяса и жира – весенняя добыча охотников. В чоттагинах запылали костры, дым поднялся над жилищами.
…

Огромные волны играли вельботом, то поднимая его к облакам, то опуская его между огромными валами. С пушечным гулом они разбивались о береговые скалы, о черные, изъеденные соленой водой бока Сэнлуна. Величественная скала среди волн будто уменьшилась, стала ниже ростом.
Кэлеуги завел мотор. Ныряя в волнах, тяжелый вельбот пошел по направлению к Тэпкэну. Он с натугой взбирался на водяные горы и легко скатывался с них, зарываясь носом, обдавая брызгами сидящих в вельботе охотников.
Берега, которые только утром выглядели зелено, светло, радостно, потемнели, помрачнели и хмуро смотрели на проходящий вельбот.
Тэпкэн открылся мачтами радиостанции. Они торчали над низкой косой навстречу мелкому дождю, упираясь вершинами в облака. Яранги походили на нагромождение черных камней, выброшенных прибоем из морской глубины. Дым прибивался к земле и низко стлался над ощерившейся волнами лагуной. Редкие деревянные дома серыми пятнами выделялись среди черноты. Белая полоса пенного прибоя охватывала всю ширину галечного взморья. На берегу стояли люди.
Вельбот шел на малом ходу. Кэлеуги выключил мотор. Все взялись за весла, а бригадир опустил за корму длинное кормовое весло и удерживал судно поперек волны.
Мынор встал на нос и кинул на берег тонкую кожаную бечеву с грузилом – гайкой. Танат бросился в пену прибоя и поймал гайку. Он был одет в длинные непромокаемые нерпичьи торбаса, и вода ему была не страшна. Танат вытянул тонкую бечеву, затем толстый ременный канат.
Началась выгрузка моржового мяса.
Когда все мясо было переправлено на берег, Мынор вытравил ременный канат подлиннее, чтобы побольше народу могло ухватиться за него на берегу. Сэйвытэгин привстал на корме, приготовившись поймать самую высокую волну и на ней въехать на берег. Она появилась среди других волн, отличаясь бурной, кипящей вершиной. Волка приняла на крутую спину тяжелый вельбот с такой легкостью, будто это была простая деревянная щепка.
– То-гок! – крикнул Сэйвытэгин.
– То-гок! – подхватили все на берегу и побежали вверх по галечной гряде, вытягивая за канат вельбот, помогая волне.
Волна откатилась назад, и вельбот остался на песчаном берегу, темном от воды. Охотники попрыгали на песок и ухватили за борта судно, чтобы быстрее оттащить его подальше от вала, который, шипя, уже надвигался на берег. Один Айвангу остался сидеть в вельботе. Он выбрался, когда судно вытащили на безопасное от прибоя расстояние.
Добычу поделили быстро, унесли в кожаных мешках мясо.
…
13

Кончилось лето. Моржи собирались на лежбище. В селении запретили шуметь и стрелять, в особенности при южном ветре.
Айвангу теперь часто поднимался на высокую гору и оттуда наблюдал в бинокль, как у лежбищной косы кипела вода: огромные клыкастые животные вползали на гальку и, тяжело переваливаясь, искали себе место поудобнее.
В ярангах точили копья, чистили мясные хранилища – увэраны. Возле каждого жилища женщины разостлали зимние пологи, зашивали дыры, меняли истлевшие куски оленьей шкуры. Возле ручья, на южных склонах холмов рвали крепкую, как моржовый ус, траву, набивали ею маты, связывали в пучки, чтобы обложить ими пологи.
…

Моржей на лежбище били ранним морозным утром, когда трава на склонах гор, по которым охотники спускались на косу, занятую клыкастым зверьем, стала ломкая, а вся земля твердая как камень. Мох царапался и отставал от скал, как ржавчина. Айвангу издали наблюдал за боем, сидя на окаменевшей от холода кочке.
Солнце вышло из-за туч, и кровь ярко заблестела на мокрой гальке. Моржи наползали друг на друга, стремясь скрыться от острых копий в воде. Над косой висели глухой моржовый стон и тяжелый запах теплой крови, смешанной с тонким студеным ароматом соленого льда.
Стекла бинокля то и дело запотевали; наплывал туман, и тогда в серой полумгле трудно было отличить моржей от охотников.
Звери, оставшиеся в живых, ушли в холодное море, а мертвые бесформенными телами застыли на окровавленной гальке.
Айвангу осторожно спустился вниз. Все-таки трудно ходить на протезах по мокрой, скользкой от слизи и крови гальке. Из-за мыса показались вельботы. На фоне серых скал они казались неправдоподобно белыми. В вельботе вместе с мужчинами сидели и женщины, принаряженные в цветастые камлейки.
Началась разделка. Тесная коса покрылась распластанными моржовыми тушами, дышать стало трудно. Охотники орудовали длинными разделочными ножами и мастерили большие кымгыты – рулеты из моржатины. Полежав в хранилищах – увэранах, они со временем превратятся в копальхен. Копальхен для чукотского охотника все равно, что хлеб для российского крестьянина. Чем больше его запасено с осени, тем сытнее и спокойнее зимовка.
…

Рытхэу Ю.С.
Анканау
…
За высоким Янракыннотским мысом увидели стадо моржей. Началась привычная, но тяжёлая работа. Вельбот гнался за моржами, лавируя среди плавающих льдин. Анканау, повернувшись лицом по ходу судна и держа левую руку на рычажке газа, то увеличивала, то замедляла скорость. Чейвын, довольный дочерью, одобрительно посматривал на неё.
Вокруг моржей взмывали фонтанчики воды. Звери глубоко ныряли, и, когда показывались, вода вокруг них окрашивалась кровью.
Загарпунили моржа. Вытащив на льдину, быстро освежевали, погрузили мясо и жир в вельбот и снова бросились в погоню.
Гремели выстрелы в прозрачном весеннем воздухе. Запах пороха смешивался с запахом талого снега, с резким дурманящим ароматом выхлопных газов. Лёгкие облака были так высоко, что они не отражались на спокойной поверхности океана.
Вот уже третий морж разделан и погружён в вельбот. Ноги утопают в тёплом студенистом мясе. Кромки бортов едва возвышаются над водой. Сытый, приторный запах богатой добычи пьянит. Никто из охотников не чувствует усталости. Будь вельбот больше, можно было загарпунить и четвёртого и пятого моржа... Но уже пора возвращаться.
Тэюттын положил голову на край борта. Ытлени и Откэ удобно расположились на полуспущенных пыхпыхах. Только отец и дочь бодрствовали.
Льды разошлись. Синий берег, приближаясь, темнел. Ярче проступали на нём белые заплатки нерастаявшего снега. То и дело вельбот обгоняли стаи птиц. Они проносились низко над водой, едва не касаясь одиночных льдин.
Брызнул из морской глубины первый солнечный луч. За ним тут же показался краешек диска. Значит, наступил новый день!
Анканау в пылу охотничьего азарта и не заметила, как закатилось солнце. Заблестели обломки айсбергов, заискрился подтаявший фирн на плавающих льдинах. Ожил под солнцем и берег, загомонил птичий базар, тяжёлые гаги поднялись со своих гнёзд на поиски корма.
С берега потянуло лёгким ветром. Анканау выпрямила затёкшие от неподвижного сидения ноги. Ещё поворот, и показались дома Кэнинымныма. Лучи играли на стёклах домов. На берегу копошились люди. От жиротопного цеха круто в небо поднимался столб дыма.
Вельбот мягко причалил к остатку припая. Анканау выключила мотор и медленно вытерла ветошью замасленные руки. На берегу, несмотря на ранний час, было много народу. Председатель Василий Иванович заглянул в вельбот и, как бы удостоверившись, что добыча нисколько не хуже, чем у других, неожиданно громко заявил:
– Что я говорил? Хорошо, когда молодёжь возвращается в колхоз! Молодец, Анка!
Анканау застенчиво улыбнулась. Она чувствовала огромную усталость. Даже держать глаза открытыми стоило большого труда. И всё же, если нужно, она готова была снова выйти в море.

Рытхэу Ю.С.
Самые красивые корабли.
Уходили в море вельботы. Они исчезали в далеком синем мареве, растворяясь, как белые кусочки сахара на дне кружки с горячим чаем.
В тихие, безветренные дни до селения долетали отзвуки выстрелов.
На горизонте темнели дымки проходящих кораблей. Корабли шли мимо Нымныма. Иногда этих дымков было фазу несколько, и тогда люди знающие говорили:
– Караван идет.
Тынэна сидела на берегу моря и читала книги. Она всегда приходила на свое любимое место – бугорок, покрытый сверху крупным чистым песком. Тихое дуновение шевелило страницы книги, развевало тонкие пушистые волосы, а мысль бежала по строчкам в далекие земли и страны, забиралась в чужие жилища, бродила по залам королевских замков, по улицам прекрасных городов, проходила лесами и полями, входила в избы русских крестьян, в хижины жителей жарких стран, вселялась в сердца счастливых и обездоленных. Порой чувство отрешенности от всего окружающего было таким сильным, что, даже оторвавшись от страниц книги, Тынэна долго не могла вернуться к самой себе; у нее бывало такое ощущение, будто она смотрит на себя со стороны: сидит девочка на берегу моря и мечтательно смотрит на проходящие корабли.
К вечеру с промысла возвращались вельботы. Они возникали белыми пятнышками, постепенно превращаясь в суда, погруженные в воду по самую кромку бортов.
На берег спускались люди. Вместе с ними сбегали стаи собаки возбужденно носились вдоль прибойной черты, облизываясь и лая на приближающиеся вельботы.
Моржовые туши лежали на крупной гальке вверх клыками, раскинув в стороны ласты. Вокруг них копошились мужчины и женщины, а дети оттаскивали в стороны отрезанные куски, кидали собакам требуху.
Низко носились чайки и жалобно кричали, выпрашивая подачку. Когда кто-нибудь кидал в воду мясо, стая мгновенно бросалась на красное пятно, начиналась птичья драка, летели перья, и воздух звенел от чаячьего стона.
Тынэна таскала в кожаных мешках мясо и жир, срезала пласты сала с моржовой кожи, мастерила кымгыты – рулеты из моржового мяса.
Морж целиком шел на службу человеку. Голова с клыками доставалась охотникам по очереди: зубы и клыки – большая ценность. Кожа шла на покрышки для жилищ и байдар. Из кишок, очищенных от жира и высушенных на солнце, шились непромокаемые охотничьи плащи, мясо шло в пищу людям и собакам, жир согревал и освещал полог, даже моржовый желудок имел свое назначение. Его долго сушили на солнце, пока он не становился тонким и прозрачным. Потом его мочили в воде и натягивали на желтые деревянные обручи. Снова высохнув на солнце, он служил на празднествах и шаманских камланиях. Бубны, обтянутые кожей моржового желудка, рокотали громом морского прибоя, сочный и раскатистый звук поднимался высоко в небо, отражался от скалистых кряжей, от остроконечных горных вершин. В ненастные дни на священных камнях собирались певцы и танцоры.
Тынэна слушала рокотание бубна и вспоминала песню матери о самых красивых кораблях. Грусть заползала в сердце, уютно и мягко устраивалась и долго гнездилась там, напоминая о прошлом, о матери и отце, ушедших сквозь облака.
Проходя мимо старой яранги, Тынэна видела истлевшую моржовую кожу на крыше. Дощатые стены побелели, словно дерево могло седеть от печали и прожитых лет.
…
Рытхэу Ю.С.
Остров Надежды
…

Первая большая моржовая охота на новом месте собрала на берегу почти все население поселка. Вышли даже почтенные старики, которые по возрасту уже не могли сесть в байдару или вельбот, но всем своим видом выказывали огромную зависть к тем, кто сегодня уходил в море. Истосковавшиеся по настоящему делу мужчины несли весла, паруса, гарпунные наконечники, мотки тонкого лахтачьего ремня и толстого из моржовой кожи, туго надутые поплавки из целиком снятой кожи тюленя.
Ушаков по совету Иерока оделся потеплее.
– Это на берегу тепло, – сказал эскимос, – а в море очень холодно, студеный ветер острый, как нож. Он пробивает даже толстую меховую кухлянку. Видишь, как я оделся?
Иерок отогнул плащ из моржовых кишок, напомнивших Ушакову какую-то материю, и показал под ним меховую одежду.
И верно, как только байдара под управлением Иерока отошла от берега, свежий ветер, надувший парус, сразу же ощутимо дал понять, что родился он над холодным ледовым пространством и несет с собой весть о приближающейся полярной ночи с жестокими морозами и снежными ураганами.
Этот же ветер немного разредил льды, и первого моржа попросту упустили. Застрелили его на воде и не успели вонзить гарпун.
Со вторым Апар был осторожнее.
Он стоял на носу стремительно и бесшумно несущейся байдары, сосредоточенный, весь ушедший в охоту, и держал наготове оружие. У ног его лежал настороженный гарпун.
Вот впереди показалась усатая голова, и Иерок, сидящий на корме у руля, резко повернул кожаное судно, направляя его вслед уплывающему моржу так, чтобы первому стрелку и гарпунеру было удобно стрелять.
Раздался выстрел. Морж нырнул. Но на том месте, где скрылась его клыкастая голова, вода окрасилась кровью. Байдара замедлила ход, и, как только зверь вынырнул, чтобы набрать воздуху, Апар бросил гарпун. Древко отскочило в сторону и закачалось на воде, ожившие мотки ремня потянулись вслед за наконечником гарпуна, уходящим в глубину вместе с нырнувшим моржом. Вслед за ремнем в воду сползли поплавки.
– Хорошо, – одобрительно сказал Иерок, разворачивая байдару так, чтобы Апар мог подобрать древко. Теперь поплавки отмечали путь раненого моржа, и, как только его голова показалась над водой, грянул смертельный выстрел.
Ушаков, стоявший вблизи от Апара, понял, что ему с непривычки трудно будет выстрелить так, чтобы сразу не убить наповал, а лишь ранить животное, иначе оно утонет, уйдет на дно. Искусство стрелка и состояло в том, чтобы сначала только подбить моржа, а окончательный выстрел сделать после того, как добыча будет отмечена плывущим за ней поплавком.
Первого моржа вытянули на большую льдину и быстро разделали, погрузив мясо и жир прямо в байдару.
Ушакову трудно было стоять на качающихся, плывущих кусках, и он судорожно цеплялся за борт, боясь свалиться в воду.
Апар довольно легко загарпунил второго моржа и дал знак Ушакову.
– Как вынырнет – добивай! – объяснил ему Иерок.
С волнением ждал Ушаков своего моржа. И вот морской зверь вынырнул чуть впереди плывущей байдары. Прицелиться в него оказалось не так-то просто: байдара качалась, стрелок, стоя на груде мяса и жира, никак не мог найти твердую опору для ног. Первые две пули прошли мимо: одна вообще угодила в воду у самого борта, а след второй затерялся где-то далеко во льдах. Только с третьего выстрела ему удалось застрелить моржа.
Опустив ствол винчестера, он боялся даже взглянуть на Иерока.
– Хорошо! – крикнул ему рулевой. – Молодец!
Слова эти Иерок произнес по-русски, и они, видимо не совсем уместные в таком серьезном деле, как моржовая охота, развеселили людей – в байдаре заулыбались.
Возвращались домой с тремя моржами. На берегу женщины разожгли костры, и густой дым указывал охотникам правильный курс.
Осторожно ступая по кускам моржового сала и мяса, Ушаков пробрался на корму и пристроился рядом с Иероком.
– Хорошо бить моржа на льдине, – сказал Иерок. – Однако самое лучшее – на лежбище, на берегу.
– Может быть, поедем на мыс Блоссом? – предложил Ушаков.
– Если моржи не ушли, лучше колоть их там. И там же устроить ямы-хранилища на зимнее время. Если нам удастся запастись мясом и жиром, никакая полярная ночь нам не страшна.
Сначала выгрузили на берег добычу. Каждый кусок, прежде чем вытянуть его на гальку, опускали в морскую воду, тщательно полоскали и потом уже складывали на берегу. Несмотря на собственную неудачу, Ушаков чувствовал всеобщее возбуждение и радовался вместе со всеми, он, как и все, таскал мясо и жир, орудуя крючьями, насаженными на длинные палки. Но когда всю добычу разложили на берегу, моржовых голов здесь почему-то не оказалось.
– А где головы? Где клыки? – тихо спросил Ушаков.
– Пойдем, покажу, – сказал Иерок и повел русского умилыка к ярангам.
У входа в жилище Тагью лежала старая, потемневшая от времени моржовая кожа, а на ней, мордой внутрь, – моржовая голова с огромными потрескавшимися клыками. Между ноздрями виднелся большой надрез.
– Мы делаем так, – медленно заговорил Иерок, – чтобы морж всегда был обращен головой к нашим жилищам, а нос разрезали, чтобы не чуял человеческого духа и не боялся приплывать к нашим берегам.
– Понятно, – кивнул Ушаков.
– Приходи сегодня вечером пробовать свежее мясо, – пригласил Иерок. – Нана сварит тебе печенку и сердце.
Ушаков ушел к себе в палатку, чтобы хотя бы наспех занести в дневник впечатления об охоте.
Иерок быстро совершил обряд благодарения морским богам, обещав принести большую жертву попозже, когда ранние сумерки упадут на остров.
Он думал о том, что близкое соседство русских делает жертвоприношения затруднительными и приходится таиться, изворачиваться, чтобы морские боги, многочисленные духи и другие Неведомые силы чувствовали, что человек их помнит, думает о них.
Но ничего не поделаешь. Он сам выбрал себе такую судьбу, и теперь, в новых обстоятельствах жизни, надо не только сохранить свое достоинство, свои обычаи, но и как-то уметь их согласовывать с новыми.
Честно говоря, Иерок поначалу опасался насмешек и косых взглядов со стороны русских. Но Ушаков и его товарищи были тактичны. Случалось наоборот: эскимосы не упускали случая посмеяться над разного рода причудливыми объяснениями природы и земного круговорота, вроде шарообразности Земли и Солнца, движения Земли вокруг дневного светила...