Хранители лежбищ

Леонтьев В.
На моржовой лежке
Конец августа, а уже чувствуется дыхание зимы. Временами солнце не в силах пробить сплошную завесу черных облаков. Все кажется серым, однотонным и унылым. Спешат в теплые края журавлиные стаи, тянутся треугольником, курлычут высоко в небе. Сильный боковой ветер мчит тучи облаков, сбивает журавлиную стаю в море, вытягивает в длину треугольник. Море штормит. Стоят на берегу колхозные вельботы, отстаиваются в бухтах катера и сейнеры. И лишь моржи не чувствуют холода и непогоды.
Облюбовали себе уютное место моржи: сверху - крутые скалы, внизу - узкая полоска гальки, а дальше безбрежное темное море с белыми барашками на гребнях волн. Лежат так плотно, что камню упасть некуда. Те, которые у скал, крепко спят на согретой под собой гальке и похрапывают во сне, как люди. Другие качаются на волнах и тоже спят. Спят и не тонут, потому что держит их на воде воздушный мешок, надутый на шее, и если бы не торчащие клыки, то не отличить бы вобранную голову от туловища. Спят моржи, но не все: лезут на берег все новые и новые пришельцы, переставляют тяжело ласты, неповоротливые на суше и ловкие в воде, плывут группками с моря, словно семьями.
Вот здоровенный моржище с бугристой и мощной шеей ползет по спинам своих друзей.
- Гы-гы-гы! - рыкает потревоженный морж и всаживает острые клыки в пришельца.
Не обращает внимания пришелец на теплые приветствия, ползет дальше. Выбрался наконец на свободное место, улегся, опустил голову, ввязли клыки в гальку по самый рот, захрапел - заснул.
Иногда не могут поделить места два моржа, и тогда слышатся звонкие удары клыков. А таких пар много, поэтому стоит все время над лежбищем костяной звон.
И как только не укладывается на лежке морж?!
Один, лежа на спине и ерзая на гальке, ловко почесывает во сне задним ластом шею. И кажется, раздерет он в клочья свою крепкую шкуру, но ничего - не зря же в древности чукчи из нее боевые щиты делали. Другой, как на подушку, положил клыкастую голову на скалу и не жалуется, что ему жестко. А то вдруг набросятся чайки на только что вылезшего из воды моржа, и не может он от них отбиться, хотя и выставляет им навстречу острые бивни. Глупый. Не понимает, что чайки ему добро делают: моллюсков, присосавшихся к шкуре, склевывают. Ведь все равно же придется ему долго о скалы тереться, чтобы раздавить их на своем теле.
Стоит у края лежки небольшая отвесная скала с плоской наклонной верхушкой, и, казалось бы, человеку невозможно забраться на нее, но один ловкач-морж все же ухитрился и залез на вершину. Со стороны вместе со скалой он похож на шляпку гриба с толстой ножкой. Лежит, никто его не тревожит, не беспокоит. Иногда ударится волна о скалу, окатит брызгами, словно душем сполоснет. "Гы-гы-гы!" - пробурчит сквозь сон довольный морж.
Вот и несчастливец. Не повезло ему в моржовой жизни, без клыков остался. Трудно узнать, где и когда он потерял клыки. Может быть, вспахивал дно, выбирая ракушки, может быть, обломал их об лед, забираясь на льдину, или же родился таким уродом, не похожим на своих собратьев. Тяжело ему в море. Не может он один еду себе добыть: нечем сорвать морские водоросли, нечем расчистить дно, всковырнуть ил, чтобы подхватить толстых и вкусных морских червей. Потому он и держится все время у стада. Но на лежбище нелегко ему. Удары сыплются беспощадно, а защититься нечем. Шкура уже привыкла к ударам, одубела, не чувствует боли, но все же морж пытается лечь где-нибудь в сторонке. Кто знает, какая мысль придет спящему рядом другу?
Никогда и не подумаешь, что неповоротливые и громоздкие моржи, похожие на здоровенный кусок мяса в мешке, могут кричать на разные голоса. Рыканье, поросячье хрюканье, мычание, фырканье, а то вдруг раздается тонкий нежный присвист, словно свистит щегол. Говорят охотники, что морж-свистун - вожак, хозяин лежбища. Может быть...
А какой-то чудак, надув на воде на шее свой воздушный мешок,
начинает издавать звуки, подобные коротким отрывистым гудкам маневрового паровоза, когда слышишь их издали.
Вспомнил я, как один старый охотник подманивал моржа, и попробовал.
- Гы-гы-гы! - стал подражать я им.
И вдруг крайний морж, так удобно положивший голову на камень, зашевелился, повернулся ко мне, переставил передние ласты, подтянул зад, снова передвинулся и направился в мою сторону. Но неожиданно солнце пробило облако, и под лучом блеснул объектив фотоаппарата. Морж встревожился и нехотя пополз обратно. Но камень был уже занят. Он грубо двинул двумя ударами клыков нахала и бесцеремонно положил голову ему на шею.
А с моря плывут все новые и новые группы моржей. Покупаются у берега, покачаются на гребнях волн, а потом уже выбираются на сухое, обогретое место и засыпают крепким сном. Отдыхают.
Но моржи не беспечны. Свалится с грохотом со скалы камень, появится что-либо живое, учуят незнакомый запах, услышат далекий гул мотора, мелькнут в темноте сигнальные огни проходящего судна - и как по команде шарахаются, бросаются к спасительной воде, в суматохе беспощадно давя друг друга.
Паника моржей не проходит бесследно - остаются жертвы. Долго еще волны перекатывают у берега туши задавленных моржей, бьют их об острые скалы, несут вдоль берега и где-нибудь выбрасывают на низкую береговую полосу или же закинут в расщелину между скал.
И долго, встревоженные и обеспокоенные, моржи держатся на воде у берега, коричневая шевелящаяся полоса клином тянется в море на несколько километров. Пройдет страх, исчезнет испуг, и снова узкая полоска гальки обживается моржами, эхом отдается в скалах звон скрещивающихся клыков, рыканье и храп успокоившихся.
И ни ветер, ни дождь, ни снег, ни пурга не пугают моржей, и будут они лежать, пока к берегу не подойдет морской крепкий лед и не сгонит их в море. Тогда моржи небольшими стадами переселяются на ледяные поля и начинают свое путешествие на юг...

Леонтьев В.
МОРЖ-КЕГЛЮЧИН
Лед медленно несло на север.
Перед глазами вдоль кромки припая простиралась широкая полоса воды. Над ней курился на морозе плотный сизый пар, сквозь который временами показывалась противоположная сторона разводья. В торосах слева и справа виднелись маленькие черные точки - охотники.
Я с самого утра сидел у кромки, но не стрелял. Не стреляли и другие охотники. Нерпы, лахтака не было, хотя по всем признакам (широкая полоса воды, течение с юга), охота должна быть хорошей. Темнело. Пора возвращаться. Вдруг по ту сторону полыньи в просветах сизого пара, среди мелкобитого льда, вынырнул морж. Движения его были необычны. Он то подымал, то опускал темную спину, иногда чуть-чуть высовывал голову, и тогда над носом взвивались две струйки воздуха.
"Странно. Воды много, а вынырнул среди льда",- подумал я.
До моржа было далековато, но, не удержавшись от соблазна, я прицелился и спустил курок. Над морем прокатилось эхо. Морж вздрогнул. Пуля> видимо, попала в цель. Передернув затвор, я выстрелил второй раз. Зверь скрылся в воде, но тут же показался снова.
Я успел выстрелить еще два раза.
Морж, вскинувшись над водой, камнем пошел на дно. Я встал. По воде расходились круги волн, колыхались льдинки.
- Амын нымелькин! Очень хорошо! - услышал я неожиданную похвалу.
Ко мне подходил старый охотник Кагье.
- Кеглючина ты убил. Вот посмотришь, дня через два будет много нерпы. Может быть, и моржа достанем.
Домой шли вместе. Я все время думал, откуда взялось название моржа "кеглючин" и почему меня похвалил Кагье, хотя хвалить было не за что. Ведь я убил моржа без смысла и цели, я не взял его. Просто убил, уничтожил. И вот что мне рассказал дорогой Кагье...
Далеко в море, на льдине лежит моржиха с моржонком. Моржонок прижался к теплому животу матери, уткнулся тупой мордочкой под ласт и не чувствует, что лежит у самого края льдины и волны нет-нет да и подкатываются под него. Передним ластом моржиха легонько придерживает моржонка и не дает ему скатиться в воду.
Море спокойно, льдина плавно покачивается на волнах, припекает весеннее солнышко. Хорошо! Изредка во сне моржиха похлопывает себя от удовольствия ластом или почесывает подсохшую шкуру задней конечностью. Далеко над водой разносится громкий моржовый храп, который временами переходит в тонкий, нежный присвист.
Ничего не тревожит моржиху. Льдина далеко от берега, кругом пустынно. Но опасность приходит, когда ее меньше всего ждут. Так былр и на этот раз. Огромный белый медведь вдруг навалился на моржиху сзади, словно упал с неба. Моржиха резким движением столкнула моржонка в воду, попробовала подняться на передних ластах, но было уже поздно: мертвая хватка медведя сковала движения...
Холодная жгучая волна охватила моржонка, он как ошпаренный снова вынырнул на поверхность, но шум и возня на льдине отпугнули его, и он опять погрузился в воду и от страха уходил все глубже и глубже, зная, что мать не бросит его, она обязательно подберет. И тогда он прижмется своими нежными ластишками к ней и будет крепко держаться на животе или где-нибудь сбоку. И как бы быстро
ни плыла моржиха, моржонок не оторвется от нее, пока сам не опустит своих ластов. Ласты у моржонка, как присоски. Пришлепнет их к шкуре матери, сведет суставы, образуется пустота, которая, как вакуум-насос, крепко держит моржонка. Но мать не подобрала его, так и не услышал моржонок ее призывный клич.
Долго метался моржонок между льдин. Несколько раз возвращался обратно, но огромный белый медведь около неподвижного тела матери каждый раз отпугивал его. Осиротел малыш, но не теряет надежды, мать ждет. Но тщетно. Увидел на одной льдине моржа. Подплыл, хотел было на лед взобраться. Вдруг морж зашевелился, неуклюже повернулся, поднял голову с длинными клыками и страшно рыкнул на моржонка. Тот со страху так и ушел в воду. Сколько ни пытался моржонок присоединиться к другим моржам, никто не приютил его: у всех свои детеныши. Матери ревниво оберегают их, не подпускают чужих. Так и стал моржонок один по Чукотскому морю скитаться... Не умел он еще, да и не знал, как надо из-дод водорослей моллюсков и рачков вылавливать. Проголодался. Попробовал морской капусты, но голода не утолил. Отощал, ослаб. К счастью, недалеко от берега нашел на дне труп лахтака, который со всех сторон креветками - "кенерит" был облеплен. Стал их слизывать. Еда сытнее оказалась. А потом и мяса с жирком попробовал. Так и прожил несколько дней около лахтака, пока всего его не обглодал. С тех пор и стал он всякой падалью питаться.
А сколько страху натерпелся за это время! Всего сначала боялся. Уставится на него своими черными глазищами нерпа - и моржонок что есть мочи работает всеми четырьмя ластами, уйти от нее спешит. А однажды, когда в море уже не было льда, появились какие-то громадные черные чудовища с большими острыми горбами - косатки. От них все звери к берегу помчались, туда, где море помельче. Кое-как и моржонок успел от них скрыться, хорошо, что у берега был.
Через год у него появились небольшие клычки. Теперь ему легче стало защищаться от врагов. Но от моржей он по-прежнему в стороне держится. Они его чужим считают: запах от него какой-то неморжовый идет. Привык моржонок к животной пище. Кровь свежая да мясо - еда сытная. Научился зазевавшихся нерпушек ловить, птиц плавающих хватать.
...Прошло несколько лет. Вырос морж. Клыки длинные, на конце чуть желтоватые и сильно избитые. На шее бугры и большие складки. В сравнении с обычными моржами он больше, мощнее, страшным зверем стал.
Постоянное одиочество и опасность сделали моржа ловким, сильным и свирепым. Укроется морж где-нибудь в складках льда под 1 водой у отдушины и выжидает, когда нерпа или лахтак появятся. Выжидает долго, терпеливо. Мелькнет силуэт нерпы, а морж уже тут как тут. Схватит ее, зажмет добычу между клыками и грудью и душит, давит ее так, что кости трещат. Затем вытащит на льдину, прижмет ластом и клыками кромсает ее на куски. От жира и желтеют у него кончики клыков.
Осенью заплывет под тонкий лед, уйдет поглубже и высматривает очередную жертву. Лед тонкий, просвечивает, и из воды на свет все хорошо видно. Как появится темное пятно, взломает морж лед своим крепким лбом и хватает добычу, которой может быть и нерпа, 'и лахтак, и медведь, и даже человек. Нет предела его коварству и жадности. Нападает и на больших моржей и побеждает их. Никого и ничего не боится такой морж, и чукчи называют его "кеглючин" - морж-одиночка.
Кеглючин - страшный и опасный хищник. Он опасен даже для охотников. Когда голоден, набрасывается на байдары, подкарауливает у разводий или в морской шуге охотников, а в поединке побеждает и белого медведя-умку.
Зимой кеглючин обосновывается под припаем в каком-нибудь одном месте и живет там до самой весны или до тех пор, пока не уничтожит в окрестностях всех нерп и лахтаков...

Леонтьев В.

Поединок
Эрмен давно заметил маленькую черную точку на льду. Обходя разводья, перепрыгивая через трещины, он пробирался к ней. Ветер резкими порывами бил в лицо, трепал рукава и полы белой камлейки.
Накаты волн с моря легко подымали массивные льдины, прогибали, как тонкую кожу, широкие ледяные поля.
До открытой воды было недалеко. Угрожающе хлюпала вода, удараясь о подмытые края льдин, раздавался треск, зловеще скрипел лед, но Эрмена не пугала ни близость кромки, ни неустойчивость льда под ногами. Он упорно пробирался к цели.
На краю небольшого поля, чудом уцелевшего так недалеко от кромки и не взломанного волной, у изгиба, который образовывал узкую треугольную полынью, еще не забитую мелким льдом, лежал крупный морж. Иногда льдина, где находился Эрмен, и глыба, у которой лежала темная туша моржа, приподымались волнами одновременно, и тогда Эрмену хорошо было видно зверя.
Эрмен осторожно подкрадывался к моржу. Вблизи разводья он остановился, взобрался на небольшой торос и, не обнаруживая себя, стал в бинокль осматриваться кругом.
«Нымелькин, хорошо,— размышлял он.— Пройду тем краем разводья, за торосом морж не заметит».
Эрмен навел бинокль и стал разглядывать моржа. Это был крупный, сильный самец. Шкура темно-коричневого цвета с красноватыми оттенками на шее и большими сморщенными шишками. Концы мощных клыков выгнуты во внешнюю сторону, что редко бывает у моржей. Морж лежал головой к воде. Задние ласты подобраны, при первой опасности они готовы упереться в лед и бросить тяжелое тело в воду. Голова моржа часто вскидывалась, передние, широко расставленные ласты приподымали тяжелую грудь, шея вытягивалась, как будто он хотел оглядеться с высоты и уловить подозрительные запахи. Иногда он резко поворачивал голову назад, и тогда маленькие глазки настороженно и подозрительно смотрели на торос. Он его беспокоил.
«Осторожный, а глупый,— подумал Эрмен.— Не мог выбрать себе места на ровном льду, подальше от торосов. Плохо только, что мясо до берега не донесешь. Не буду стрелять, пусть живет».
Эрмен хотел было тронуться с места и повернуть обратно к берегу, но настороженность моржа передалась и ему.
Морж не мог чуять человека, не могли его тревожить и привычные звуки булькающей воды, треск и шум ломающихся льдов. Тут было что-то другое, и Эрмей решил подождать. Он притаился и стал еще тщательнее осматривать в бинокль каждую льдинку.
Вот угол полыньи. В бинокль он кажется совсем рядом. О кромку поля терлась перевернутая вверх дном загрязненная и обсосанная волнами большая льдина. Льды от трения крошились, и угол разводья
постепенно заполнялся шугой. Дальше шли бесконечные и хаотические нагромождения ледяных глыб. Виднелись льдины совершенно прозрачные, с синим отливом, и желтые, грязные, образовавшиеся из морской воды. Вдруг внимание Эрмена остановилось на желтом пятнышке, которое почти сливалось с окружающим массивом, неясно выделяясь лишь на фоне белых и синевато-зеленых льдин. Пятнышко двигалось, исчезая в торосах и вновь появляясь на ровном поле льда.
«А ведь это умка — медведь»,— догадался Эрмен, и сердце учащенно забилось.
Но вот желтое пятнышко исчезло, умка где-то затаился и выжидал...
Эрмен долго не мог поймать в окуляры бинокля медведя, он словно исчез под водой или слился со льдами. Уже не надеясь его увидеть, Эрмен собрался было опустить бинокль, как неожиданно умка снова появился на ледяном поле. Чуть выждав, он быстрыми бесшумными прыжками достиг тороса и притаился, слившись с глыбой льда. Казалось, умка застыл, оледенел, но чуть заметными движениями лап он стремился вперед, выбирая удобную позицию и готовясь к прыжку.
Морж как будто успокоился, опустил голову так, что клыки врезались в лед, и, казалось, задремал. А медведь подбирал задние лапы, шерсть на загривке взъерошилась, весь он слегка дрожал и вот-вот готов был сорваться с места.
Морж вдруг пошевелил задними ластами, лениво поднял голову и медленно повернул ее к ветру, расширив ноздри. Это и нужно было умке. Прыжок — и он оказался на спине моржа. Хотя не первой добычей был для него морж, но с таким он встретился впервые. Но ластоногий напряг мускулы и отвердел, словно глыба льда.
Ненадолго звери замерли. Медведь напрягал силы, чтобы закинуть моржу голову, а морж выгибал спину. Не успел Эрмен предугадать событие, как морж резко выпрямился, умка перелетел через голову, задние ласты свободно толкнули туловище моржа, и оба зверя, подняв столб брызг, скрылись в морской глубине. Медведь попал в тиски, его лапы были крепко прижаты клыками к груди моржа.

«Камака умка, погиб медведь»,— решил Эрмен.

Эрмен поднялся на льдину, возвышавшуюся над морем, и пытался снова увидеть следы битвы. Звери не исчезли бесследно. На том месте, где они только что скрылись, всплывали и лопались пузырьки, подымались небольшие волны, временами бурлила вода. Что происходило в воде, охотник не видел, но знал, что поединок еще не кончился. Вот пузырчатая дорожка на воде вышла на середину разводья, вдруг
резко повернула назад и скрылась под кромкой льда. С шумом всплыла небольшая льдинка, видимо, задетая животными. На воде опять появился след. Мелькнули задние ласты моржа, показалась и скрылась голова медведя. И снова все исчезло в глубине. Не стало видно ни всплесков, ни пузырьков.

«Где же они?»

Вдруг в самом углу разводья вода всколыхнулась, и всплыл умка. Кое-как он подплыл к кромке, с трудом выбрался на лед.
Второго противника не было видно. Но через некоторое время показался и он. Движения его были медлительны, спина то показывалась над водой, то скрывалась. Из ноздрей, как две струйки фонтана, выходил воздух. Морж вдруг застыл на месте, выставил голову, уставил злые глазки на неподвижно лежавшего умку и, гордый, показав свою мощную спину, на которой остались следы зубов умки, медленно погрузился в воду. Он победил.
Медведь долго плашмя лежал на льдине. Бока его вздувались, он тяжело дышал. Через некоторое время он встал и, пошатываясь, побрел по льдине.

Эрмэн смотрел вслед умке.
«Не знал, наверно, что это морж-кэглючин»,— почему-то стало жалко Эрмэну медведя, который никогда не знал себе равных среди полярных льдов.